Степан Эрьзя: скульптор, взявший имя народа

Для скульптора, полжизни искавшего материал под стать своему упрямству, это была встреча судьбы. Следующие двадцать три года он резал квебрахо фрезами собственной конструкции — и подписывал готовые работы не фамилией, а словом, которое в Южной Америке никто не мог перевести: Эрьзя.

Перевод знали за океаном, на Волге. Эрзя — имя народа, к которому скульптор принадлежал.

Из Баева через Венецию

Степан Нефёдов родился 8 ноября 1876 года в эрзянском селе Баеве Симбирской губернии, в крестьянской семье. Ремеслу учился там, где только и можно было тогда учиться рисовать деревенскому подростку, — в иконописных мастерских Алатыря и Казани, расписывал сельские церкви. В 1901 году он поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества и вскоре перешёл на скульптурное отделение — к Сергею Волнухину, автору памятника первопечатнику Фёдорову.

Европа узнала его быстро. В 1909 году на международной выставке в Венеции «Последняя ночь осуждённого» сделала вчерашнего иконописца знаменитостью — русская пресса назвала работу «гвоздём» экспозиции. Семь европейских лет — Милан, Париж, Ницца, Мюнхен — принесли ему прозвище «русский Роден». Сравнение льстило и промахивалось одновременно: Роден не подписывался именем народа, который в России тогда и народом-то не считали, — а Нефёдов уже выставлялся как Эрьзя, и вместе с его славой по каталогам Европы расходилось имя эрзян.

Мрамор революции

В 1914-м он вернулся в Россию — и попал в войну, работал санитаром в госпитале. Потом была революция с её планом монументальной пропаганды: Эрьзя ставил памятники на Урале и на Кавказе, преподавал, в 1919 году установил в Екатеринбурге мраморного «Освобождённого человека» — обнажённую фигуру, которая быстро вошла в конфликт с представлениями новых властей о пролетарском искусстве. С советской эстетикой у него не сложилось: в 1926 году, заручившись поддержкой наркома Луначарского, скульптор уехал с персональной выставкой в Париж — официально «пропагандировать советское искусство». Из Парижа он отплыл в Аргентину. Домой он вернётся только через четверть века.

Двадцать три года наедине с деревом

Аргентинский период сделал Эрьзю тем, кем его знает мир. Квебрахо и альгарробо — древесина, с которой до него не работал ни один большой скульптор, — дали ему то, чего не давали мрамор и бронза: цвет, свиль, сопротивление. Он резал напрямую, без предварительных моделей, и оставлял рядом с отполированным лицом дикую, узловатую фактуру необработанного дерева — фирменный контраст, по которому его вещи узнаются с порога. В Аргентине родились «Моисей», портреты Толстого и Бетховена, «Медуза», десятки женских образов. Богатые американские покупатели предлагали за них большие деньги — Эрьзя отказывал всем одной фразой, которую приводит «Камертон»: «Они мои дети».

Возвращение

В 1950 году, в семьдесят четыре года, он погрузил на пароход около 180 скульптур и почти двести тонн заготовок квебрахо — и повёз «детей» домой, в страну, где его почти забыли. Государство выделило мастера квартиру-мастерскую в Москве; в неё быстро выстроились очереди — посмотреть на человека, который привёз из-за океана целый лес резного дерева. В 1956-м ему дали орден Трудового Красного Знамени. 24 ноября 1959 года Эрьзя умер в Москве; похоронили его в Саранске.

Имя работает

Дальше началась вторая жизнь — та, ради которой, кажется, и берут псевдонимы. Музей изобразительных искусств в Саранске носит имя Эрьзи; в родном Баеве работает его дом-музей. К 150-летию мастера его собрание впервые объехало страну: весной выставку в Петербурге посмотрели 135 тысяч человек, сейчас «Степан Эрьзя. Мифология скульптуры» идёт в Новой Третьяковке — мы рассказывали о её открытии, — а в ноябре, к самому юбилею, работы вернутся в Саранск.

На каждой афише этой выставки, на каждом каталоге и каждой музейной табличке напечатано слово «Эрьзя». Так распорядился сам мастер сто с лишним лет назад: пока существует его скульптура, имя эрзянского народа будут произносить в Венеции, Буэнос-Айресе и Москве. Из всего, что крестьянский сын из Баева вырезал за долгую жизнь, самым долговечным оказался памятник, которого не найти ни в одном музее, — собственная подпись.

erz — готовится.